— Куда его? В комнату, к батарее?
— Падла, глаз подбил!
— Не надо в комнату. Не надо, чтобы у окна маячил.
— В сортир?
— Не, в ванну тащи, под раковину. Труба там чугунная, да и купать способней будет. Пасть залепим и…
— Глаз, говорю!
— Заткни хайло, Борян, и дай браслеты!
— Я ему, гниде…
— Не трожь! Приедет Альбертик, скомандует, будешь парить и купать. А до того не трожь! Альбертику в целости нужен.
— Я его искупаю! Рылом в кипятке!
— Тащи, Серый… Да не за ноги, за шкирятник! Ванна узкая, не развернем…
— Тоже ведь Серый, подумал я и отрубился.
Сознание возвратилось скачком, будто после паузы снова запустили фильм о жизни Сергея Невлюдова. Я обнаружил себя в ванной, на полу; лежал я ничком, мои запястья были просунуты за чугунный сифон под раковиной и скованы наручниками, а рот заклеен липкой лентой. Поза была неудобной, и я повернулся на бок, задел головой о ванну и, если бы смог, завопил: в затылке взорвалась граната. Но теперь в поле зрения были распахнутые двери из ванной в коридор и из коридора — в мою комнату, да и звуки доходили как-то отчетливей. Шарканье ног, скрип выдвигаемых ящиков, голоса…
— В столе ничего.
— А ты думал, тут отчет для Альбертика заготовлен?
— Машинка-то работает…
— Машинку не трожь. Из этой машинки сам достанет…
— Кресло, глянь! С каской и наручниками!
— Видел я эту лабуду… Дорогая штучка! Выходит, наш фраерок не бедный…
— Обшарим хазу?
— Нет. Альбертик не велел. Машинка нужна да фраер. Три голоса, наглых, громких… Потом к ним добавился четвертый, тоненький, как комариный писк. Я не сразу сообразил, что он доносится из моего ханд-таймера:
— Теплая Капля, что с тобой? Параметры организма свидетельствуют о возникшей опасности… Какого рода опасность? Чем я могу помочь? Ответь! Дай инструкции!
Я замычал, бессильно заворочался в щели под ванной. Что подсказать моему Джинну? Пропасть, целая бездна вариантов! Сообщить Симагину или в милицию, оповестить соседей или устроить электронный полтергейст для устрашения налетчиков… По моему приказу Джинн мог направить сюда группу омоновцев, агентов ФСБ либо десантный полк с пушками и минометами; мог поступить и проще: связаться с Николаем и, сымитировав голос Альберта, скомандовать отбой. В общем, возможности неисчерпаемые, только вякни… Вякнуть, увы, не получалось.
— Вижу тебя, — сообщил Джинн. — Датчики грубы, изображение плохое… Но людей в твоей жилой ячейке вижу более отчетливо. Анализ ситуации: стабильность твоего существования нарушена.
Это точно, подумал я.
— Твоя способность к общению заблокирована.
Еще как! Липкая лента стянула кожу вокруг губ, и пересохший рот взывал о глотке воды.
— Ты лишен подвижности.
Без всякого сомнения! От наручников не избавишься, чугунную трубу не перекусишь. Хотя…
— Я мог бы использовать кое-какие средства, однако они уничтожат твою жилую ячейку, — печально сообщил Джинн. — Или тебя вместе с другими теплыми сгустками. Если затопить помещение газом, и…
— Не надо газа!.. — мысленно завопил я. Позвони! Позвони кому-нибудь, дружище! Хоть Бянусу, хоть Катерине, хоть в службу МЧС! А лучше — Атику Симагину! Мы ведь с тобой говорили о защитниках… Что же ты тянешь?
Он не тянул — просто, столкнувшись с необычным случаем, перебирал варианты ответа, дабы найти среди них оптимальный. Самый надежный и быстрый, и желательно без посторонних лиц. Учитывая его способности, этот процесс не мог затянуться надолго.
— Решение принято, — пропищал комарик на моем за пястье. — Жди!
Я закрыл глаза, потом открыл их и вывернул шею, уставившись на фаянсовую раковину. Сифон под ней — старый, чугунный — нижним концом входил в сливную трубу, и это место было зацементировано. Пожалуй, если поднапрячься, я смог бы выдернуть сифон — конечно, вместе с раковиной… Руки скованы, но ничего; главное — не освободить их, а поднести к губам, содрать проклятый пластырь и дать указания Джинну…
Нет, не выйдет, понял я; по-тихому сифон не вырвешь, а с шумом затея бессмысленна. Прибегут, перекуют к другой трубе…
В дверь проскользнула Белладонна, приблизилась ко мне, потерлась о плечо и села рядом. Хвост ее нервно подергивался, в глазах мерцали огоньки. Если бы я была тигром!.. — говорили эти глаза. Или ягуаром, или хотя бы рысью… Причесала бы всех! Ты, хозяин, не сомневайся: причесала бы в лучшем виде, а скальпы тебе принесла, для украшения томагавков! Но я не рысь, а эти крысы слишком велики…
Снова опустив веки, я слушал, что творится в моем жилище.
Налетчики больше не разговаривали; я различал скрип половиц, шорох шагов, какие-то шелесты и скрежет, потом — позвякивание и бульканье на кухне — видно, нашли бутыль «Политехнической». Они бродили по комнатам, трогали мебель и книги, вещи отца и мамы, и мысль, что они прикасаются к ним, была нестерпима.
Я стиснул кулаки. Темная ярость сжигала меня, гнев, который питает к насильнику связанная беспомощная жертва. В такие минуты кое-что узнаешь о себе… Я не думал о свидании с Альбертом и не боялся предстоящей пытки — наверное, страх пришел бы потом, при виде ванны, полной кипятка, или раскаленных утюгов и вилок, но не сейчас, не в этот момент. И об обещанной помощи Джинна я тоже не думал, а размышлял о том, не своротить ли все же раковину. Как-нибудь побыстрее, за пару секунд… Швырнуть ее в коридор, под ноги бандитам, ринуться в комнату, сорвать со стены томагавк и…
В ванную заглянул Борис. На его скуле, под глазом, наливался изрядный синяк, и при этом дивном зрелище у меня заныли кулаки. Украсить бы второе око… Пластырь на губах мешал, но все-таки я улыбнулся.